Социальные и эстетические аспекты еды в объективе фотографов

От натюрмортов классической живописи до постов в соцсетях — человечество всегда любило зафиксировать и продемонстрировать то, чем питается. Ведь еда сопровождает человека ежедневно и повсеместно, становится большим, чем просто топливом: знаком статуса, перформансом, высказыванием, а иногда и способом справиться с тревогой или одиночеством. В объективе камеры еда может становиться и арт-объектом, и портретом, или превращаться в аллегорию на общественные и социальные феномены. Фотография способна наделить пищу символическим весом, которого у нее в обычной жизни нет.

В наше время культура публикаций еды в социальных сетях (и появление жанра «фуд-порн») создает гиперэстетизированный, но часто пустой образ. А настоящая, живая еда с процессом ее потребления, со всей беспорядочностью, следами и объедками остается за кадром. Но фотографии пищи — не всегда маркетинговый ход и бессмысленное броское изображение. Они могут говорить не столько о самой еде, сколько о человеке, культуре и времени. Через объектив можно показать весь спектр отношений между человеком и едой: от восхищения до безразличия и забвения.

Я предполагаю, что в фотографии еды существует скрытый сюжет угасания: чем ближе к современности и перенасыщению глянцевой картинкой, тем больше фотографы уходят от идеализации и обращаются к «некрасивой», остаточной еде — объедкам, пустым холодильникам, следам трапезы, а также смещают фокус на людей. Ведь фраза «ты — то, что ты ешь», отчасти правдива. При этом ранняя эстетизированная фуд-фотография не исчезает, а сосуществует с новой, создавая диалог между идеалом и реальностью.

Принцип отбора материала строился на контрасте: я целенаправленно искала фотографии, которые либо доводят визуальную красоту еды до совершенства, либо, напротив, показывают еду как нечто неаппетитное, ироничное или даже отталкивающее. Работы отобраны из архивов признанных фотографов, а также из документальных проектов и конкурсов, фиксирующих социальную реальность настоящего и прошлого.

При отборе текстовых источников я опиралась на теоретические статьи о фуд-фотографии и социальной роли, каталоги и обзоры конкурсов как срез современного состояния жанра, а также интервью и комментарии самих фотографов к своим сериям, чтобы понять авторскую интенцию.

a. Объект эстетики b. Отражение общества c. Отражение личности d. Объедки e. Заключение

В поиске эстетической привлекательности еды фотографы обращаются к классическим натюрмортам, где красота рождается в гармоничной композиции, визуальной свежести, чистоте и привлекательности продуктов, а также их сочетании. Ранняя фотография еды стремилась доказать свою «художественность» через подражание живописи. В кадре она предстает как совершенная форма, вне времени, контекста и человеческого следа.

Часто акцент делается на отдельных свойствах объектов еды: будь это форма/текстура, физичность объекта и игра светотени на его изгибах, как у Ирвинга Пенна, или цветовая палитра, красочность еды, как у Софи Калль, которая эстетизирует еду через строгий монохромный концепт. Еда служит инструментом формального анализа, где биологическая суть объекта отступает перед его геометрией и пластикой.

Разумеется, фотографы умело используют и просто аппетитную еду, выстраивая из нее художественную композицию. Здесь визуальная притягательность объектов формой, цветом, яркостью совмещается в глазах зрителя с желанием непосредственно съесть и распробовать блюдо.

Современные коммерческие фуд-фотографы и стилисты тоже подсматривают приемы из живописи и первооткрывателей фотографии. Но классической гармонии натюрморта зачастую не получается: ингредиенты на снимках перебивают внимание друг у друга.

Они уже не тривиальны, не просто овощ или фрукт, а комплексное сборище изысканных ингредиентов-компонентов, которые, порой чересчур заметно, докрашивают и обрабатывают. Выглядят немного искусственно, хоть и эстетично — еда начинает граничить с муляжом.

Еда в фотографии становится зеркалом социального устройства. Особенно ярко это видно в документальных сериях, запечатлевших культуру сетей быстрого питания и классических американских дайнеров. Быстрые перекусы на бегу, пластиковые тарелки, бумажные стаканчики — последствия постиндустриального общества потребления, где смаковать блюдо долго и внимательно не получится.

Красочная цветокоррекция и пищевые красители в работах Мартина Парра говорят о сильной обработке и «синтетичности» еды, она больше не такая живая. Но при этом она остается простой, приземленной, без лишнего пафоса, а поэтому аппетитной.

Изобилие тоже говорит само за себя. Например, консервы SPAM, необычайно популярные в Японии после Второй мировой войны, стали символом адаптации чужой еды под местную культуру. Доступность разных продуктов в разных точках мира диктует и то, что люди будут есть.

Серия Питера Мензеля «Голодная планета» возводит в абсолют задачу отражения продуктов и еды людей разных социальных слоев и культур. Пока семьи из развивающихся стран питаются продуктами, чьи объем и калорийность первичны, корзины семей из западных стран демонстрируют «вкус свободы» — изобилие переработанных, эстетизированных продуктов, где важен бренд и упаковка, а не только насыщение.

На каждом снимке — одна семья, окруженная продуктовой корзиной на неделю, и за каждым из этих наборов целая история о доходах, трудностях, войне.

Фотографы, заглядывая в рамки холодильника, заглядывают как бы в душу человека. Помимо выводов о состоятельности и достатке, на основе вкусовых предпочтений человека мы можем сделать выводы и о его стиле жизни, и о его характере: кто-то выбирает сытные домашние заготовки, кто-то свежие продукты, кто-то полуфабрикаты. А для кого-то главное место занимает выпивка. Изучение продуктов на белых полках захватывает все внимание, а если полки пусты — это отдельное высказывание.

Брайан Финке и Уильям Эгглстон фиксируют момент самой трапезы. Герои получают максимум удовольствия от обычных бургеров, в середине рабочего или школьного дня, в этих фотографиях чувствуется эмоция «дорвались, наконец». А некоторым, напротив, нужна полноценная сервировка, презентация, парадная посуда, чтобы насладиться процессом. Разница между этими подходами — та же разница между личностями и статусами.

Поймав человека за приемом пищи, фотографы тоже вмешиваются в, по сути, личный и интимный процесс. Внезапный кадр показывает, насколько человек погружен в свою еду, в каком настроении и ситуации она становится его компаньоном. Например Лондонская бабушка Гилдена, с двумя сумками и телефоном в руках, все равно умудряется лакомиться мороженым на ходу.

Будь то постановочный натюрморт из кожуры, шелухи, грязной посуды или документальный снимок закончившегося обеда/вечеринки — фотографы передают нечто эфемерное. Тема окончания чего-то, оставившего следы, близка всем: все и вся заканчивается, увядает, погибает. Фотографии балансируют между светлым чувством ностальгии («помни, как вкусно/хорошо было») и тяжестью нагромождения испорченных, разорванных остатков.

Объедки у Лоры Летински и Пиа Кинтруп словно не до конца объедки — кажется, что кто-то выйдет из-за кадра и продолжит трапезу, или вот-вот начнет убирать мусор и грязную посуду. Но в их фотографиях чувствуется все та же уязвимость, еда как бы хрупкая, одинокая, покинутая. Такая фотография переводит разговор из плоскости гастрономии в плоскость экзистенциальных размышлений о прошлом и утрате.

Пройдя путь от идеального натюрморта до грязной тарелки, фотография еды постоянно меняет свою оптику. Еда предстает и скульптурным объектом поклонения, и маркером общества, класса и географии, и чувственным автопортретом человека за столом. Каждый раз это разная еда и разный взгляд.

Поэтому не стоит раздражаться на людей, которые фотографируют свою еду дома или в кафе. Ведь это часть их личной истории, память о моменте и желание разделить с другими или напомнить себе о том, сколько радости может приносить такое простое событие, как прием пищи. Проживать жизнь нужно на максимум, чтобы следы от ее окончания — как следы от закончившейся трапезы — были яркими и заметными.