Звуковая память двора: полевая прогулка по местам детства

✿ Концепция · Анализ звукового ландшафта

Аудио № 1 — старый подъезд

Аудио № 2 — бывшая площадка и детский сад

Аудио № 3 — парк-сквер у бывшего дома

✿ Заключение · опрос · вывод

Именно поэтому я решила провести аудио-экспедицию в своем бывшем детском двору, где жила 13 лет назад. Только я, телефон и маленький микрофон. Мне показалось интересным зафиксировать 3 основные точки маршрута, чтобы остановиться на них внимательно послушать и наиболее точно зафиксировать звуковой ландшафт. Я задавалась вопросами перед выходом, что это место мне скажет сейчас и что я помню из этого много лет назад, но на самой прогулке я отбросила свои мысли далеко в даль и заострила внимание на звуках.

Данный проект не является чистым отражением ностальгии, через него мне больше хотелось услышать, проанализировать и показать, что возвращение в прошлое через звук всегда сопровождается временной и исторической изменчивостью параллельно с технологиями, а так же интересной трансформацией публичный мест, например, таких как двор.

Так же в своем проекте я не использую никакую дополнительную озвучку, так как мне особенно хотелось сделать ключевой акцент звукам двора, где прошли мои первые годы детства. Уже потертого, местами забытого из-за построенных многочисленных новостроек. Где больше нет стольких людей, тут лишь старенький детский сад, пожилые люде и дети, которые приехали погостить у них.

В основе своего проекта я использовала пять авторов, чтобы наиболее точно провести экспедицию и сделать правильно анализ. Ими являются — Р. Мюррей Шейфер, Брэндон ЛаБелль, Джонатан Стерн, Чарльз Хиршкайнд и Анатолий Рясов.

Так например, Р. Мюррей Шейфер с его концепцией звукового ландшафта и «очищения ушей» учит меня, что каждый звук — не шум, а потенциальная звуковая метка. В моём проекте я не называю эти метки, я их повторяю: скрип старых качелей возникает трижды на разной громкости, как будто память прокручивает одну и ту же пластинку, вживаясь в неё.

Акустические территории Брэндона ЛаБелля проступают в резких стыках между открытой улицей и замкнутым эхом подъезда. Слушатель без всяких слов физически переживает границу приватного и публичного — достаточно лишь этого перехода.

Джонатан Стерн напоминает: технология записи (смартфон, петличка, обработка в Audacity) не открывает прозрачное окно в прошлое, она создаёт новый аудиальный объект. Я подчёркиваю это, намеренно сохраняя «случайные» звуки — ветер, шорох одежды, щелчок микрофона.

Этический звуковой ландшафт Чарльза Хиршкайнда материализуется в длинной паузе, которую я оставляю там, где когда-то обязательно раздавался свист или оклик, созывающий детей. Тишина здесь — самое громкое высказывание.

И наконец, Анатолий Рясов с его онтологией вслушивания даёт философское оправдание самому моему формату. Отказываясь от голоса, я заставляю слушателя не просто слышать, а именно вслушиваться — вступать в отношение с миром звука без посредников. А это, по Рясову, и есть подлинное бытие.

Благодаря Р. Мюррею Шейферу, основоположнику звуковых исследований. Я сделала одни из первых выводов в работе со звуком. Так например, в «The Tuning of the World» (1977 г.) он рассказывает о том, что звуковой ландшафт — это не просто фон или шум, а настоящий активный нарратив, в котором есть ключевые звуки, сигналы и звуковые метки. Следуя его методике «очищения ушей» из «Ear Cleaning» (1967 г.), я начала свою прогулку с простого упражнения: отделила постоянный гул стройки от уникального скрипа старых качелей, который в свое время был моей личной звуковой меткой. Этой метки уже давно нет — качели заменили на более современные и скрип уже не такой звонкий, как я помню — но моя память продолжает её воспроизводить. Шейфер напоминает: мы слышим не только ушами, но и памятью!

Принцип отбора материала для визуального ряда происходил исходя из темы исследования «Звуковая память двора: полевая прогулка по местам детства», необходимости демонстрации самих объектов из детства для наглядного описания работы визуализации через аудио, а также высокого качества картинки. Принцип рубрикации происходил относительно требований к наполнению визуального исследования, а также исходя из собственного маршрута по местам детства. Главные разделы делятся на 5 глав, два базовых — «Концепция» и «Заключение». А также три основных — «Аудио № 1 (старый подъезд)», «Аудио № 2 (бывшая заброшенная аллея)», «Аудио № 3 (новая площадка и игровое поле)». Принцип выбора и анализа текстовых источников был выполнен исходя из требований к визуальному исследованию, а также относительно собственно предпочтений и ранее изученного материала с преподавателем. Таким образом, я смогла произвести наиболее точный анализ.

Данный звук был записан в моем бывшем дворе у старого подъезда, в котором я жила когда-то. Я так же использовала телефон с микрофоном, для того чтобы записать кучку воронов, тишину и эхо подъезда с отдаленными качелями.

Первое, что я слышу, подойдя к старому подъезду, — это крики воронов. Они громкие, резкие, многократно отражённые от стен дома. Р.Мюррей Шейфер в «The Tuning of the World» (1977 г.) называл такое акустическое явление «реверберацией места», звук не исчезает мгновенно, он отражается в эхо, как будто пространство не хочет его отпускать. Здесь вороны стали не просто фоновым шумом, а новой моей звуковой меткой — тем уникальным звуком, по которому теперь узнаётся этот двор. Так, например, Шейфер писал, что звуковая метка может даже заменить утраченные голоса сообщества. И действительно, прошло тринадцать лет, и от детства не осталось почти ничего: нет больше смеха детей на площадке, нет привычного пения птиц и мелодий музыки с первых этажей. Остались лишь немного звенящие качели и вот эта воронья перекличка.

В конце моей записи раздаётся звон качелей — он уходит далёким эхом (дополнительно я усилила его через программу). Брэндон ЛаБелль в «Acoustic Territories» (2010 г.) описывает похожие моменты как «акустическую дислокацию», когда звук оказывается между своим источником и его отражением, то есть как «сейчас» и «тогда». У меня было ощущение затишья перед чем-то. Джонатан Стерн в «The Audible Past» (2003 г.) утверждал, что пауза и эхо создают «слуховую временную петлю»: мы слышим не сам звук, а его исчезновение. Таким образом мой подъезд стал совсем другим.

Звук был записан на телефон с микрофоном, а дальше прошел небольшую постобработку в программе для удаления всего лишнего, а так же для усиления ключевых моментов аудио, как например детские голоса и отдаленное пение птиц.

Вторая точка записи — бывшая аллея, которая когда-то вела к детскому саду, она теперь не такая оживленная как раньше. Здесь почти нет людей, а так же больше и нет детской площадки на которой кога-то играли дети. Есть только пение птиц и шелест листьев. На первый взгляд — идиллический звуковой ландшафт. Но, вслушиваясь все больше и больше, я начала ощущать странную пустоту, вроде бы и слышна жизнь — дети играют и птицы поют, но уже не так. К примеру, Чарльз Хиршкайнд в «The Ethical Soundscape» (2006 г.) вводит понятие «этического звукового ландшафта» — среды, которая не просто звучит, а формирует настоящие моральные связи сообщества. Когда-то эта аллея была наполнена жизнью более яркой, тут играли дети, вместе с ним их родители, которые активно что-то обсуждали между собой, и эти разговоры и звуки заполняли собой все пространство. Теперь этого нет и мы слышим лишь отдаленно детей в саду. Все изменилось.

Но тут есть и мимолетное пение птиц и шелест листьев — это звуки природы, но кончено они не могут заменить утраченный человеческий голос. Вспоминая, Анатолия Рясова в статье «К онтологии звука» (2017 г.). Он пишет, что вслушивание в природу может быть способом присутствия, но только если мы сами становимся частью этого звукового мира. Я же здесь уже — чужая. Моё ухо фиксирует красоту, но уже не может активно в этом участвовать как ребенок. Аллея поёт птицами, но молчит памятью. Я записываю шелест листьев, но слышу в нём отдаленные утраченные воспоминания. Это самый грустный вид акустической территории — территория, которая превратилась в безлюдную дорожку.

Звук был записан на телефон с микрофоном, а дальше слегка прошел постобработку в программе для удаления всего лишнего, а так же для усиления ключевых моментов аудио, таких как пение птиц, шелест деревьев и остальное.

Данный фрагмент стал для меня полной противоположностью двум другим. Заброшенная аллеи с мелодичным пением птиц, подарила мне наслаждение и теплые воспоминания от этого места. Словно звук может воскрешать пространство. Здесь нет ни эха старых качелей, нет вороньих предзнаменований — есть только я, природа и птицы. Я буду окунулась в свое детское беззаботное лето Р. Мюррей Шейфер назвал бы это «ключевыми звуками нового звукового ландшафта», потому что они не сигнализируют об опасности и не маркируют территорию, они просто утверждают обыкновенный факт жизни.

По мысли Брэндона ЛаБелля («Acoustic Territories», 2010 г.), детская площадка — это редкий тип акустического сообщества, где приватное и публичное сливаются воедино. Здесь ребёнок может кричать, и никто не осадит его «тише!», потому что его голос — плоть от плоти этого места. Не то что вороны в подъезде, звучащие чужаками, или шелест листьев на заброшенной аллее — звук-призрак. Детский крик на площадке легитимен, укоренён, жив. Джонатан Стерн («The Audible Past», 2003 г.) тут же напомнил бы, что даже эта «естественная» сцена уже опосредована техникой записи. Но именно запись дарует мне возможность услышать не лица, не имена — а сам способ быть: детский, громкий, незащищённый.

Анатолий Рясов назвал вслушивание онтологическим жестом. И вот я слушаю новую площадку и понимаю: жизнь не умерла, она просто переехала. Другие дети. Другие качели. Другой смех. Но акт звучания детства — он вне времени. Записывая этот миг, я не возвращаю своё детство, я лишь свидетельствую: детство как звуковой феномен продолжается. И в этом — единственная победа над шизофонией Шейфера: не воскресить утраченное, а засвидетельствовать, что на его месте всегда расцветает новое звучание. Птицы поют, дети кричат, поле живёт. Моя полевая запись — не могильная плита, а живой документ этой бесконечной преемственности.

Дополнительно для точности исследования своего проекта я опросила людей разного возраста и пола. Средний возраст от 20 до 45 лет. Я задала каждому несколько вопросов, а после дала послушать свои обработанные аудио, чтобы услышать их мнение.

Первый вопрос был о том, каким вы помните свое детство? Опишите звуки, обрезки воспоминаний с улица и двора.Большинство ответов пришло к мнению, о том что детский двор из воспоминаний помниться им размытым, но при этом очень звонким и игривым, для кого-то даже более ярким чем сейчас. Сейчас многие ходят по улице в наушниках и не заостряют свое внимание ни на пение птиц, ни на шуме листьев.

Второй вопрос заключался в том, что бы узнать, а насколько сильно ваше восприятие в мире через звуки отличается сейчас? (после прослушанных аудио). И ответ был разный, кто-то видел в этом особую красоту, для котого-то все словно потускнело и осталось лишь отдаленным эхо, кого-то заставил задуматься и пересмотреть свои прогулки на улице — без наушников, только человек и мир.

Мой проект изначально задумывался не как ностальгическое путешествие в прошлое, а как аналитическое звуковое исследование: я хотела понять, каким образом звуковой ландшафт мест детства удерживает и перерабатывает память, опыт утраты и возможность возрождения.

Три записанных мной фрагмента стали тремя разными ответами на один и тот же вопрос. Так например в старом подъезде вороньи крики и удаляющееся эхо качелей вскрыли то, что Шейфер называл шизофонией — невосполнимый разрыв между звуком, живущим в памяти, и звуком, который существует прямо сейчас. Бывшая детская площадка и детский садй, полная птичьего пения и шелеста листвы и отдаленных голос детей, обнажили этическую пустоту, следуя за словами Хиршкайндома, природа продолжает свой звуковой ритуал, но человеческое сообщество из этого места ушло.

И только старая аллея дала понять и вспомнить онтологический ответ Рясова —