Original size 875x1256

Homo ludens в цифровую эпоху: агональная культура поэтов

PROTECT STATUS: not protected
This project is a student project at the School of Design or a research project at the School of Design. This project is not commercial and serves educational purposes
The project is taking part in the competition

Концепция

Проблема, которой посвящена работа, формулируется так: можно ли считать современный рэп-баттл формой той «агональной культуры поэтов», о которой писал Йохан Хёйзинга, и что нового вносит в неё цифровая эпоха — видеохостинг, просмотры, коммерция, цензура?

Рубрикатор

[1] Ведение [2] Хёйзинга: культура вырастает из игры, поэзия — её дреынейшее русло [3] Кайуа: четыре категории игр и два полюса [4] Миннезанг: придворная игра в любовь и честь [5] «Война певцов на Вартбурге»: игра на ставке жизни [6] Мейстерзанг: гильдейская игра по «Табулатуре» [7] Русские формы словесного поединка: смеховой мир, скоморохи, дуэль [8] Разрыв традиции: что стало с поэтическим агоном после Средневековья [9] Цифровая эпоха: пять сдвигов «магического круга» [10] Российская предыстория баттла [11] Путь Славы КПСС в «школе»: 2013–2016 [12] Маски Славы КПСС: мимикрия как метод [13] Август 2017 года: баттл со звездой Versus [14] Границы «магического круга»: цензура, закон и вторжение «серьёзного» мира [15] Память: от Манесского кодекса к «перезаливам» [16] Заключение [17] Библиография [18]Источники изображений

Введение

В августе 2017 года в Петербурге на совместном ивенте двух баттл-площадок, Versus и #SLOVOSPB, встретились два рэпера. Один был звездой Versus и до того дня не проигрывал на этой площадке; другой — Слава КПСС, он же Гнойный, вышедший из петербургской школы «Слово». Три раунда, пятеро судей, двое ведущих и вердикт 5:0 в пользу Славы КПСС. Запись, опубликованная в середине августа, по разным оценкам набрала около десяти миллионов просмотров за первые сутки, о ней говорили федеральные каналы. Для историка игр это событие поразительно знакомо: двое состязаются в слове, правила известны всем, победителя называют знатоки, а ставка в игре — не деньги, а честь и имя.Ту же конструкцию мы находим за много столетий до этого в «Войне певцов на Вартбурге» и в практике цеховых певческих школ мейстерзанга.

Хёйзинга: культура вырастает из игры, поэзия — её древнейшее русло

Исходный тезис «Homo ludens» состоит в том, что игра древнее культуры и не сводится к биологической функции: культура возникает в форме игры и поначалу разыгрывается. Игра, по Хёйзинге, есть свободное действие, которое можно отложить или прекратить; выход из «обычной» жизни в особую сферу; действие, ограниченное временем и пространством, то есть «игровой площадкой», будь то арена, сцена, суд, храм или «магический круг»; создание порядка, где правила абсолютно обязательны; напряжение и неопределённость исхода; отсутствие прямой материальной выгоды. К этому добавляется склонность игровых сообществ окружать себя тайной, особой одеждой и знаками отличия.Для нашей темы важнее всего агон. Состязание у Хёйзинги — не побочный эффект, а одно из главных порождающих начал культуры: стремление быть первым, получить честь и «престиж» воплощается в соревновательных формах от греческого агона до архаических обменов дарами. Особенно часто агон принимает словесную форму. Хёйзинга собирает примеры: скандинавская «сенна», то есть стихотворная перебранка богов и героев в «Старшей Эдде»; состязания в «сравнении мужей»; рыцарское хвастовство-«габ»; арабская хиджа, сатирическое стихотворение, которое считалось оружием; песенные поединки эскимосов, где спор решается насмешливой песней, а не кулаками; загадочные состязания в знании, где проигравший мог поплатиться жизнью, от «Эдды» до мифа о Сфинксе.

Слева: Джон Уильям Уотерхаус. «Магический круг», 1886 г. Галерея Тейт Британия, Лондон. Справа: Уильям Хогарт. «Судейская скамья» (фрагмент), 1758 г. Музей Фицуильяма, Кембридж.

Схема везде одна: слово, подчинённое форме, становится оружием, но оружием игровым — оно бьёт, не убивая, и поэтому его допускают в праздник и в суд.

Кайуа: четыре категории игр и два полюса

Роже Кайуа упрекает Хёйзингу в расплывчатости: тот описывает почти исключительно агональную сторону игры. Сам Кайуа делит игры на четыре категории. Агон — состязание, где равенство шансов создаётся искусственно, а победу даёт личная заслуга: внимание, тренировка, упорство, воля к победе. Алеа — жребий, где решает не заслуга, а судьба. Мимикрия — игра в иного: маска, роль, подражание. Иликс — «головокружение», разрушение устойчивого восприятия. Вторая ось идёт от пайдии, спонтанной, шумной, импровизационной игры, к людусу, игре, дисциплинированной умышленно усложнёнными правилами. Реальные игры смешивают категории: агон часто сочетается с мимикрией, например в спорте как зрелище, где зритель отождествляет себя с чемпионом.

Original size 3160x664

Слева направо: Ж. де Латур, «Игроки в кости» (ок. 1651, Музей Престон-Парк); Дж. Энсор, «Маски перед лицом Смерти» (1888, MoMA); Л. ван Лейден, «Игра в шахматы» (ок. 1508, Берлинская картинная галерея); Ж. О. Фрагонар, «Качели» (ок. 1767, Собрание Уоллеса).

Три идеи Кайуа понадобятся нам особенно. Первая: у агона есть условие чистоты, то есть равенство стартовых условий, поэтому нужны регламент и судьи. Вторая: у каждой категории есть выродившаяся форма; агон «портится», когда игровые правила уступают внеигровым целям, и вместо состязания появляются насилие, обман и воля к власти. Третья: профессионал, для которого игра стала ремеслом, выходит за пределы собственно игры.

Миннезанг: придворная игра в любовь и честь

Миннезанг — рыцарская любовная лирика германоязычных земель XII–XIII веков. Она живёт при дворах: у Бабенбергов в Вене, на Вартбурге у ландграфа Тюрингии Германа I, при дворе Штауфенов. Центральное понятие — минне: служение даме, не предполагающее награды. Лирический герой — рыцарь-вассал, который в песне служит госпоже с той же преданностью, с какой в жизни служит сюзерену. Главный источник — Манесский кодекс: около 140 поэтов, у каждого миниатюра с гербом и сценой. Рукопись превратила миннезанг в текст, который можно перечитывать и сравнивать; до этого песня существовала только в исполнении.Миннезанг не писали «в стол»: песни исполняли перед двором, их слушали, оценивали и сопоставляли. Самая известная пара — Рейнмар Старый и Вальтер фон дер Фогельвейде. Рейнмар — мастер «высокой минне», безответной любви, воспетой ради самого служения. Вальтер, которого традиция считает сперва учеником, затем оппонентом Рейнмара, возражает ему в песнях: вводит любовь взаимную, иронически переворачивает образцы старшего поэта, а ряд его строф читается как прямой ответ на строфы Рейнмара. Учёные до сих пор спорят, была ли это настоящая вражда или литературная игра, рассчитанная на двор.

Original size 3492x1310

Слева направо: «Состязание певцов в Вартбурге» (л. 219v), Вальтер фон дер Фогельвейде (л. 124r), Рейнмар Старый (л. 98r) и Ульрих фон Зингенберг (л. 151r). Манесский кодекс (Cod. Pal. germ. 848), Цюрих, ок. 1305–1340 гг. Библиотека Гейдельбергского университета.

С точки зрения Хёйзинги, куртуазная любовь — хрестоматийный случай того, как серьёзное содержание облекается в игровую форму. Двор — «магический круг»: за его пределами речи о безответной любви выглядели бы нелепо, внутри они — ход в игре. У игры есть правила, условные знаки и круг посвящённых. Ставка — ere и hulde, честь и милость господина или дамы; приз — благосклонность покровителя, а при дворе она почти равна общественному статусу. Рыцарский идеал, о котором Хёйзинга пишет в главе «Игра и война», задаёт ту же систему: вызов, честь и форма превращают борьбу в благородное состязание.Кайуа позволяет описать миннезанг как союз агона и мимикрии: «я» миннезингера — маска влюблённого, а не исповедь, поэтому один и тот же поэт пишет и «высокие», и «низкие» песни, как актёр меняет роль. Одновременно это типичный людус: система усложнённых правил, где мастерство измеряется точностью формы, а не спонтанностью; пайдия проявляется лишь на периферии, например в «девичьих» песнях Вальтера. Условие чистоты агона выполнено: оба поэта владеют одним репертуаром форм и обращаются к одной публике. По Финку, рыцарь, играющий «вассала дамы», воплощает роль, а двор — со-игрок.

Здесь одновременно разыгрываются три из пяти феноменов Финка — любовь, господство и игра: феодальная иерархия переворачивается, и это разыгранная власть и разыгранная любовь. Реальный труд поэта, то есть получение платы и ленов от покровителя, остаётся за границей «оазиса» и просвечивает в жалобах Вальтера на скупых господ. Наконец, у Ранера куртуазный идеал меры, умение держаться между грубостью и вычурностью, находит параллель в эутрапелии: игра, ограниченная мерой, не греховное развлечение, а добродетель.

«Война певцов на Вартбурге»: игра на ставке жизни

Поэма «Война певцов на Вартбурге» сложилась в XIII веке и сохранилась в поздних рукописях. Она рассказывает о состязании, будто бы прошедшем при дворе ландграфа Германа I около 1206–1207 годов. Против Генриха фон Офтердингена выступают пятеро поэтов, среди них Вальтер фон дер Фогельвейде, Вольфрам фон Эшенбах и Битерольф. Первая часть, «Хвала князьям», — спор о том, кто из государей достойнее восхваления: Офтердинген прославляет герцога Австрии, остальные — самого ландграфа. Условие жёсткое: проигравшего ждёт палач, верёвка уже приготовлена. Побеждённый Офтердинген добивается отсрочки и вызывает из Венгрии мудреца и чародея Клингзора. Вторая часть, «Игра в загадки», — поединок Клингзора и Вольфрама: загадки о Писании, небесах и тайнах мира; Клингзор призывает демона Насьона, но Вольфрам, «мирянин», побеждает богословской мудростью. Историчность события сомнительна: скорее всего, это легенда, закрепившая в культуре образ турнира певцов.

0
1/3

Мориц фон Швинд. «Состязание певцов в Вартбурге» (в центре побеждённый Генрих фон Офтердинген ищет защиты у ландграфини от палача с верёвкой, слева на возвышении — чародей Клингзор). Фреска в Певческом зале замка Вартбург, Айзенах, 1854–1855 гг.

Эта структура знакома по тем примерам, которые Хёйзинга называет древнейшими формами культуры. Состязание в хвале — это агон престижа: честь певца неотделима от чести покровителя, которого он прославляет. Состязание в загадках — архаическая форма игры в знание, где проигравший платит жизнью. Вартбургский сюжет почти буквально повторяет эту схему: слово, подчинённое форме, становится оружием, а ставка — голова. Виден и «магический круг»: пока идёт состязание, всё происходит по правилам игры, и даже палач ждёт вердикта поэтов. Нарушить правила значило бы стать «портящим игру».Кайуа разглядел бы здесь все четыре категории. «Хвала князьям» — чистый агон, однако ставка жизни придаёт ему оттенок алеа: исход зависит не только от мастерства, но и от вкуса арбитров и «судьбы». Образ Клингзора — мимикрия в чистом виде: чародей с демоном, роль «мага-антагониста». Вызывание Насьона — внезапный иликс, вторжение запредельного в зал. Финк помогает увидеть хрупкость игрового «оазиса»: палач у границы игры напоминает, что она может рухнуть обратно в реальность, а отсрочка Офтердингена — это игровое время: пока идёт игра, казнь откладывается. Юнгер указал бы, что ценность игры в обязательности правила для всех, поэтому вердикт поэтов признаётся даже побеждённым.

Мейстерзанг: гильдейская игра по «Табулатуре»

В XIV–XVI веках песенная культура переходит от двора к городу. В имперских городах возникают цеховые певческие школы. Поэты теперь ремесленники: самый известный из них — нюрнбергский сапожник Ганс Сакс, автор нескольких тысяч песен, стихотворных рассказов и драм. Школы выводили себя из рыцарской традиции: предание о «двенадцати старых мастерах» ставило во главе цеха Вальтера, Вольфрама, Клингзора и других героев вартбургской легенды, а основание первой школы в Майнце связывали с Генрихом Фрауэнлобом. Так мейстерзанг сам объявляет себя наследником миннезанга, то есть создаёт собственную «людическую генеалогию».Игра устроена строго. Свод правил, «Табулатура», определяет, как строить строфу, как называется и исполняется «тон», то есть мелодия, какие ошибки допустимы. Есть ранги: ученик, друг школы, певец, поэт, мастер; по традиции мастером считали того, кто сочинил собственный тон, то есть новую мелодию, не нарушающую правил. Мастерство измерялось способностью создать новое внутри ограничений. Судит «маркёр»: он следит за пением и отмечает ошибки в размере и рифме, мелодии, произношении, а в духовных песнях и в толковании Писания; сверх допустимого числа ошибок певец «проигрывал». События делились на «школьное пение» после воскресной службы в церкви, где звучали духовные темы и действовал строгий регламент, «пение за кружкой» в трактире, где было свободнее и допускались светские темы, и «главное пение», праздничное состязание с призами.

Original size 3492x902

Слева направо: выступление мейстерзингера перед судьями-«маркёрами» и призами (гравюра по рисунку из песенника Георга Хагера, Нюрнберг, ок. 1592–1600 гг., Саксонская земельная библиотека, Дрезден); пригласительная афиша (Postenbrief) на воскресное певческое состязание в церкви Св. Екатерины с портретом 81-летнего Ганса Сакса (Нюрнберг, 1575 г.); Иоганн Вайдхофер, цеховая таблица мейстерзингеров Йи

Original size 3120x1310

Слева направо: выступление нюрнбергского мейстерзингера и сапожника Филиппа Хагера перед судьями-«маркёрами» (расписной витраж, Нюрнберг, 1637 г., Художественные собрания Фесте Кобург); Йост Амман, гравюра «Сапожник» к стихам Ганса Сакса из «Книги сословий» (Ständebuch, Франкфурт-на-Майне, 1568 г.); мастер Генрих Фрауэнлоб с музыкантами (миниатюра из Манесского кодекса, л. 399r, Цюрих, ок. 1330–13

Русские формы словесного поединка: смеховой мир, скоморохи, дуэль

Полезно посмотреть, какие формы словесного поединка существовали на русской почве. Лихачёв, Панченко и Понырко описывают древнерусский смех как особый «мир», где действуют перевёрнутые нормы: скоморошество, пародия, юродство как антиповедение. Смех не был маргинальной забавой, он был встроен в картину мира: рядом с «серьёзным» порядком существовал «изнаночный», где допускалось то, что вне праздника было немыслимо. Скоморох — странствующий исполнитель, соединяющий песню, шутку и представление; Церковь и государство относились к нему настороженно, и вплоть до XVII века его выступления запрещали. Отсюда важное для нашей темы различие: на Руси словесный агон не стал ни придворным, ни цеховым, как миннезанг и мейстерзанг. Он жил на площади, в кабаке, на ярмарке, то есть в зоне «низа», и этим русская традиция ближе к карнавальной, чем к цеховой.Бахтин помогает понять, почему такой агон держится на брани. Народная смеховая культура строится на амбивалентности: брань и хвала — две стороны одного жеста, а «развенчание» не уничтожает, а обновляет. Площадная речь, свободный фамильярный контакт, снижение высокого — признаки той же логики. Это ключ и к вартбургской «Хвале князьям», и к её теневому двойнику: поэты тех же эпох писали и похвалу, и хулу, а литературная брань обслуживала ритуал так же, как восхваление. Бахтинская оптика объясняет и то, почему оскорбление в баттле, при всей грубости, воспринимается публикой как праздник, а не как преступление, пока оно остаётся внутри игрового круга.

Слева: русские скоморохи-кукольники и поводырь с медведем (раскрашенная гравюра из книги Адама Олеария, 1647 г.). Справа: «Ерёма да Фома» (русский лубок, гравюра на меди с раскраской, последняя треть XVIII в.).

Homo ludens в цифровую эпоху: агональная культура поэтов
Project created at 20.11.2026
We use cookies to improve the operation of the website and to enhance its usability. More detailed information on the use of cookies can be fo...
Show more