Давая новые слова, я приношу новое содержание
Концепция
Мне давно было интересно внимательнее посмотреть на русский футуризм. Когда мы рассматривали британские панк-плакаты, меня зацепило, как графика сама передаёт ощущение протеста. Мне захотелось найти в нашей культуре работы, которые вызывают похожее чувство, и понять, за счёт чего оно возникает. Так я пришёл к сравнению русских футуристических книг с британскими панк-зинами и плакатами. В этом сопоставлении мне интересно увидеть, как художники в разные эпохи нарушали привычные правила оформления и что они могли этим сказать.Главный вопрос моего исследования — как типографика меняет порядок чтения и какую роль отводит читателю? Я предполагаю, что нарушение привычного порядка чтения может передавать ощущение протеста. Глаз цепляется за слишком крупную букву, уходит за наклонной строкой или перескакивает с фотографии на вырезанный заголовок. Пока человек заново ищет порядок, он начинает замечать, как сделана страница. У футуристов такой сбой даёт почувствовать форму и звучание слова. В панк-графике он помогает перехватить внимание и предложить зрителю по-своему прочитать знакомый образ или самому включиться в действие.Для первой части я выбрал русские футуристические книги 1910-х и начала 1920-х годов. Мне важно показать, что эксперимент начинался уже с того, как книга выглядела в руках. На обложке сборника «Трое» угловатые буквы Малевича задают ритм композиции. В «Тэ ли лэ» гектография сохраняет рисунок рукописной строки, а в «Мирсконца» при перелистывании меняется сама техника — рядом оказываются рукопись, литография и штемпельный текст. У Каменского в «Танго с коровами» в композицию входит даже материал книги: обойный узор виден рядом с текстом, а срезанный угол меняет силуэт листа. На развороте «Константинополь» взгляд движется между группами слов, как по карте. В «Лидантю Фарам» Зданевича крупные буквы и расстояния между ними задают паузы и акценты внутри заумного текста. Эти примеры позволяют проследить эксперимент от отдельной буквы до устройства книги целиком [1, 15, 22–29].
Во второй части я перехожу к панк-зинам, а затем к графике Джейми Рида. В Sniffin’ Glue и Ripped & Torn меня интересует, как на одной странице соединяются рукописный заголовок, фотография и вырезки. В Sideburns страница с тремя аккордами показывает, насколько прямым может быть обращение к читателю: по рисунку можно попробовать сыграть самому. На плакате God Save the Queen Рид размещает полосы текста поверх королевского портрета. Взгляд узнаёт лицо и тут же встречает надпись, которая меняет прочтение изображения. В разделе сопоставления я сравниваю эти работы с футуристическими изданиями по трём признакам: что первым привлекает взгляд, как меняется порядок чтения и какую роль страница предлагает читателю [6–8, 17–20].Даты, авторство и способы печати я сверяю по музейным карточкам и архивным сканам. Чтобы понять, как панк-зины делали и распространяли, обращаюсь к исследованию Тил Триггс и интервью с Марком Перри и Джейми Ридом. Само сравнение строю на том, что можно увидеть в работах: размере букв, направлении строк, стыках фрагментов и расположении текста относительно изображения. Меня интересует, почему похожее ощущение дерзости возникает в двух разных культурах и какую задачу решает каждый приём в своём контексте. Интервью помогают проследить связи внутри панк-сцены. Для вывода о влиянии русского футуризма на британский панк понадобилось бы отдельное историческое свидетельство [2, 5–6, 10–11].
Что в этом исследовании значит «протест»
В футуристической книге протест направлен на литературную норму и привычку читать строку как прозрачный носитель смысла. В британских зинах на первый план выходит право непрофессионалов выпускать собственные издания. У Рида знакомая государственная символика становится предметом сатиры. Эти три действия различаются по цели и по аудитории.
Как сравнивать страницы
Сначала я отмечаю, куда попадает взгляд, где строка меняет направление и как соотносятся буква и изображение. Затем смотрю на конструкцию издания: что художник нарисовал, что присвоил, каким способом собрал и размножил лист. Историческое влияние требует отдельного свидетельства: знакомства с работой, высказывания автора или прослеживаемого канала передачи.
1912–1923. Футуристическая книга
Ольга Розанова. «Тэ ли лэ», 1914. Обложка и титульный лист. Гектография. MoMA [1].
Почерк, который можно тиражировать
На обложке «Тэ ли лэ» подвижное рукописное заглавие соседствует с угловатыми формами города. На титульном листе наклон имён продолжает движение голубых штрихов. Гектография позволяла размножить рукопись, сохраняя её начертание. В книге соединились тексты Алексея Кручёных и Велимира Хлебникова с графикой Ольги Розановой и Николая Кульбина. Обе показанные страницы оформила Розанова. [1–2]Заумь даёт буквам и звукам самостоятельную роль. Нажим, пауза и наклон строки задают способ чтения, прежде чем из букв сложится смысл. [2, 4]
Ольга Розанова. «Тэ ли лэ», 1914, лист 14. Гектографированный рисунок. MoMA [24].
На листе 14 крупный красный рисунок стягивает внимание к верхней половине, оставляя снизу широкое пустое поле. После рукописного заглавия такой лист меняет режим чтения: глаз следует за изгибами и разрывами штриха. В «Тэ ли лэ» гектография позволила тиражировать и рукопись, и рисунок. След руки сохраняется в книжном тираже, как десятилетия спустя след маркера сохраняется в копиях Sniffin’ Glue [6, 24].
Слева: Ольга Розанова. «Битва в трёх сферах», 1915, изд. 1916. Справа: Алексей Кручёных. Лист «Вселенской войны», 1916. MoMA [3–4].
Как война меняет устройство страницы
В финальной линогравюре «Войны» красные контуры фигур, оружия и машин пересекаются. В тексте «Прыжок с аэроплана» Кручёных дробит слова и чередует отступы. Оба ритма передают разрозненность военного опыта. В альбом также входят фрагменты газетных сводок, которые Розанова переносит в линогравюры. [3]«Вселенская война» Кручёных — отдельная книга. Двенадцать абстрактных коллажей сопровождаются короткими заумными стихами. На показанном листе голубой четырёхугольник перекрывает косые полосы. Читатель связывает соседние формы так же, как связывает звуковые фрагменты в стихе. [4]
Казимир Малевич. Обложка сборника «Трое», 1913. Слева оборот, справа лицевая сторона. Литография на бумаге. MoMA [23].
На лицевой стороне сборника «Трое» Малевич собирает заглавие из угловатых, словно вырезанных букв. Их ломаный ритм повторяется в геометрической фигуре под заглавием. На обороте название издательства «Журавль» тоже выведено от руки и становится частью рисунка. Внутри сборника Гуро, Хлебникова и Кручёных все страницы напечатаны на бледно-зелёной бумаге. Обложка, рукописная литография и цвет листов работают как части одного предмета [23].
«Утиное гнёздышко»: рукопись и подкрашенный оттиск
Ольга Розанова и Алексей Кручёных. «Утиное гнёздышко… дурных слов», лист 3, 1913. Литография с ручной подкраской. MoMA [13].
В «Утином гнёздышке… дурных слов» строка становится частью литографского оттиска. На листе 3 тёмная рукопись на зеленоватом поле ещё читается обычным способом, но рисунок под ней собирается из плотных чёрных линий и отдельных цветовых пятен. MoMA описывает этот экземпляр как один из издания с ручными добавлениями гуаши и акварели. Одна и та же книга существует одновременно как тираж и как набор отличающихся друг от друга экземпляров. [13]
Газетная сводка внутри линогравюры
Ольга Розанова. «Отрывок из газетного сообщения», из альбома «Война», 1915, изд. 1916. Линогравюра. MoMA [14].
«Отрывок из газетного сообщения» даёт важное исключение из рассказа о зауми. Слова здесь взяты из массовой печати и сохраняют буквальный смысл. Но Розанова вырезает буквы в линолеуме. Часть сообщения тянется по краям, часть сбивается в короткие строки. Военная сводка, рассчитанная на быстрое чтение, становится тесной рамой вокруг фигуры. Эта работа даёт точку сопоставления с Ридом: оба переносят чужой публичный текст на новое поле, хотя работают с разными видами власти. [3, 14]
Слева: Наталия Гончарова. Обложка «Мирсконца», 1912 [15]. Справа: Михаил Ларионов. Обложка «Помады» Алексея Кручёных, 1913 [16]. MoMA.
«Мирсконца» и «Помада» показывают, что коллаж у футуристов работал ещё на обложке. В экземпляре «Мирсконца» из MoMA зелёный силуэт наклеен поверх коричневого картона. В «Помаде» заглавие и рисунок разнесены по двум светлым прямоугольникам на красном поле. У Гончаровой материал меняет границу изображения, у Ларионова видимый монтаж организует чтение как последовательность двух отдельных фрагментов. [15–16]
«Мирсконца», 1912. Слева: лист 9, литография и рукопись Наталии Гончаровой [25]. Справа: лист 12, штемпельный текст Алексея Кручёных [26]. MoMA.
В книге Алексея Кручёных и Велимира Хлебникова способ изготовления меняется от листа к листу. У Гончаровой рукопись идёт вдоль чёрных фигур, и глаз перемещается между строкой и рисунком. На листе Кручёных отпечатанные штемпелем строки разрежены, а зелёные следы краски пересекают текст. Обложка-коллаж и смена техник внутри превращают перелистывание в часть композиции книги [15, 25–26].
Обои, срез и маршрут чтения




