Original size 2480x3500

Типографика протеста: от русского футуризма до панк-зинов

PROTECT STATUS: not protected
This project is a student project at the School of Design or a research project at the School of Design. This project is not commercial and serves educational purposes
The project is taking part in the competition

Давая новые слова, я приношу новое содержание

Концепция

Мне давно было интересно внимательнее посмотреть на русский футуризм. Когда мы рассматривали британские панк-плакаты, меня зацепило, как графика сама передаёт ощущение протеста. Мне захотелось найти в нашей культуре работы, которые вызывают похожее чувство, и понять, за счёт чего оно возникает. Так я пришёл к сравнению русских футуристических книг с британскими панк-зинами и плакатами. В этом сопоставлении мне интересно увидеть, как художники в разные эпохи нарушали привычные правила оформления и что они могли этим сказать.Главный вопрос моего исследования — как типографика меняет порядок чтения и какую роль отводит читателю? Я предполагаю, что нарушение привычного порядка чтения может передавать ощущение протеста. Глаз цепляется за слишком крупную букву, уходит за наклонной строкой или перескакивает с фотографии на вырезанный заголовок. Пока человек заново ищет порядок, он начинает замечать, как сделана страница. У футуристов такой сбой даёт почувствовать форму и звучание слова. В панк-графике он помогает перехватить внимание и предложить зрителю по-своему прочитать знакомый образ или самому включиться в действие.Для первой части я выбрал русские футуристические книги 1910-х и начала 1920-х годов. Мне важно показать, что эксперимент начинался уже с того, как книга выглядела в руках. На обложке сборника «Трое» угловатые буквы Малевича задают ритм композиции. В «Тэ ли лэ» гектография сохраняет рисунок рукописной строки, а в «Мирсконца» при перелистывании меняется сама техника — рядом оказываются рукопись, литография и штемпельный текст. У Каменского в «Танго с коровами» в композицию входит даже материал книги: обойный узор виден рядом с текстом, а срезанный угол меняет силуэт листа. На развороте «Константинополь» взгляд движется между группами слов, как по карте. В «Лидантю Фарам» Зданевича крупные буквы и расстояния между ними задают паузы и акценты внутри заумного текста. Эти примеры позволяют проследить эксперимент от отдельной буквы до устройства книги целиком [1, 15, 22–29].

Во второй части я перехожу к панк-зинам, а затем к графике Джейми Рида. В Sniffin’ Glue и Ripped & Torn меня интересует, как на одной странице соединяются рукописный заголовок, фотография и вырезки. В Sideburns страница с тремя аккордами показывает, насколько прямым может быть обращение к читателю: по рисунку можно попробовать сыграть самому. На плакате God Save the Queen Рид размещает полосы текста поверх королевского портрета. Взгляд узнаёт лицо и тут же встречает надпись, которая меняет прочтение изображения. В разделе сопоставления я сравниваю эти работы с футуристическими изданиями по трём признакам: что первым привлекает взгляд, как меняется порядок чтения и какую роль страница предлагает читателю [6–8, 17–20].Даты, авторство и способы печати я сверяю по музейным карточкам и архивным сканам. Чтобы понять, как панк-зины делали и распространяли, обращаюсь к исследованию Тил Триггс и интервью с Марком Перри и Джейми Ридом. Само сравнение строю на том, что можно увидеть в работах: размере букв, направлении строк, стыках фрагментов и расположении текста относительно изображения. Меня интересует, почему похожее ощущение дерзости возникает в двух разных культурах и какую задачу решает каждый приём в своём контексте. Интервью помогают проследить связи внутри панк-сцены. Для вывода о влиянии русского футуризма на британский панк понадобилось бы отдельное историческое свидетельство [2, 5–6, 10–11].

Что в этом исследовании значит «протест»

В футуристической книге протест направлен на литературную норму и привычку читать строку как прозрачный носитель смысла. В британских зинах на первый план выходит право непрофессионалов выпускать собственные издания. У Рида знакомая государственная символика становится предметом сатиры. Эти три действия различаются по цели и по аудитории.

Как сравнивать страницы

Сначала я отмечаю, куда попадает взгляд, где строка меняет направление и как соотносятся буква и изображение. Затем смотрю на конструкцию издания: что художник нарисовал, что присвоил, каким способом собрал и размножил лист. Историческое влияние требует отдельного свидетельства: знакомства с работой, высказывания автора или прослеживаемого канала передачи.

1912–1923. Футуристическая книга

Original size 3440x2000

Ольга Розанова. «Тэ ли лэ», 1914. Обложка и титульный лист. Гектография. MoMA [1].

Почерк, который можно тиражировать

На обложке «Тэ ли лэ» подвижное рукописное заглавие соседствует с угловатыми формами города. На титульном листе наклон имён продолжает движение голубых штрихов. Гектография позволяла размножить рукопись, сохраняя её начертание. В книге соединились тексты Алексея Кручёных и Велимира Хлебникова с графикой Ольги Розановой и Николая Кульбина. Обе показанные страницы оформила Розанова. [1–2]Заумь даёт буквам и звукам самостоятельную роль. Нажим, пауза и наклон строки задают способ чтения, прежде чем из букв сложится смысл. [2, 4]

Original size 3676x2134

Ольга Розанова. «Тэ ли лэ», 1914, лист 14. Гектографированный рисунок. MoMA [24].

На листе 14 крупный красный рисунок стягивает внимание к верхней половине, оставляя снизу широкое пустое поле. После рукописного заглавия такой лист меняет режим чтения: глаз следует за изгибами и разрывами штриха. В «Тэ ли лэ» гектография позволила тиражировать и рукопись, и рисунок. След руки сохраняется в книжном тираже, как десятилетия спустя след маркера сохраняется в копиях Sniffin’ Glue [6, 24].

Original size 3440x2000

Слева: Ольга Розанова. «Битва в трёх сферах», 1915, изд. 1916. Справа: Алексей Кручёных. Лист «Вселенской войны», 1916. MoMA [3–4].

Как война меняет устройство страницы

В финальной линогравюре «Войны» красные контуры фигур, оружия и машин пересекаются. В тексте «Прыжок с аэроплана» Кручёных дробит слова и чередует отступы. Оба ритма передают разрозненность военного опыта. В альбом также входят фрагменты газетных сводок, которые Розанова переносит в линогравюры. [3]«Вселенская война» Кручёных — отдельная книга. Двенадцать абстрактных коллажей сопровождаются короткими заумными стихами. На показанном листе голубой четырёхугольник перекрывает косые полосы. Читатель связывает соседние формы так же, как связывает звуковые фрагменты в стихе. [4]

Original size 2113x1227

Казимир Малевич. Обложка сборника «Трое», 1913. Слева оборот, справа лицевая сторона. Литография на бумаге. MoMA [23].

На лицевой стороне сборника «Трое» Малевич собирает заглавие из угловатых, словно вырезанных букв. Их ломаный ритм повторяется в геометрической фигуре под заглавием. На обороте название издательства «Журавль» тоже выведено от руки и становится частью рисунка. Внутри сборника Гуро, Хлебникова и Кручёных все страницы напечатаны на бледно-зелёной бумаге. Обложка, рукописная литография и цвет листов работают как части одного предмета [23].

«Утиное гнёздышко»: рукопись и подкрашенный оттиск

Original size 2195x1498

Ольга Розанова и Алексей Кручёных. «Утиное гнёздышко… дурных слов», лист 3, 1913. Литография с ручной подкраской. MoMA [13].

В «Утином гнёздышке… дурных слов» строка становится частью литографского оттиска. На листе 3 тёмная рукопись на зеленоватом поле ещё читается обычным способом, но рисунок под ней собирается из плотных чёрных линий и отдельных цветовых пятен. MoMA описывает этот экземпляр как один из издания с ручными добавлениями гуаши и акварели. Одна и та же книга существует одновременно как тираж и как набор отличающихся друг от друга экземпляров. [13]

Газетная сводка внутри линогравюры

Original size 3392x2116

Ольга Розанова. «Отрывок из газетного сообщения», из альбома «Война», 1915, изд. 1916. Линогравюра. MoMA [14].

«Отрывок из газетного сообщения» даёт важное исключение из рассказа о зауми. Слова здесь взяты из массовой печати и сохраняют буквальный смысл. Но Розанова вырезает буквы в линолеуме. Часть сообщения тянется по краям, часть сбивается в короткие строки. Военная сводка, рассчитанная на быстрое чтение, становится тесной рамой вокруг фигуры. Эта работа даёт точку сопоставления с Ридом: оба переносят чужой публичный текст на новое поле, хотя работают с разными видами власти. [3, 14]

Original size 3661x2126

Слева: Наталия Гончарова. Обложка «Мирсконца», 1912 [15]. Справа: Михаил Ларионов. Обложка «Помады» Алексея Кручёных, 1913 [16]. MoMA.

«Мирсконца» и «Помада» показывают, что коллаж у футуристов работал ещё на обложке. В экземпляре «Мирсконца» из MoMA зелёный силуэт наклеен поверх коричневого картона. В «Помаде» заглавие и рисунок разнесены по двум светлым прямоугольникам на красном поле. У Гончаровой материал меняет границу изображения, у Ларионова видимый монтаж организует чтение как последовательность двух отдельных фрагментов. [15–16]

Original size 3676x2134

«Мирсконца», 1912. Слева: лист 9, литография и рукопись Наталии Гончаровой [25]. Справа: лист 12, штемпельный текст Алексея Кручёных [26]. MoMA.

В книге Алексея Кручёных и Велимира Хлебникова способ изготовления меняется от листа к листу. У Гончаровой рукопись идёт вдоль чёрных фигур, и глаз перемещается между строкой и рисунком. На листе Кручёных отпечатанные штемпелем строки разрежены, а зелёные следы краски пересекают текст. Обложка-коллаж и смена техник внутри превращают перелистывание в часть композиции книги [15, 25–26].

Обои, срез и маршрут чтения

Типографика протеста: от русского футуризма до панк-зинов
Project created at 18.11.2026
We use cookies to improve the operation of the website and to enhance its usability. More detailed information on the use of cookies can be fo...
Show more